• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:55 

ПРОСТО ТАК

Sin muedo


Ездила сегодня на дачу - выливать воду из бочек. Внезапно похолодало, нанесло снегу, и хотя он растаял - но мороз ударил по голой земле.
Отчего-то зима, как всё неприятное, сваливается на голову сразу. Впрочем, по здешним российским меркам это еще последний месяц осени.
С непривычки мёрзнут руки, коченеют ноги в опрометчиво набутых кроссовках.
Планета Зима. Холода Эренранга. И никакого кеммера для радости. Без слёз, без жизни, без любви.
Однако грусть слегка уменьшается от следующей мысли. Благодаря умению женщин наращивать и отделять от себя живую массу человечество не скоро вымрет. По крайней мере - от голода. Хотя это ещё как оно на себя поглядит со стороны.

19:43 

НЕБЕСА ХАЙЯМА

Sin muedo



Старик Хайям открыл, что параллели
Легко сошлись бы, если б не барханы:
И звёзды, без сомненья, уцелели,
И мира кровь в хрустальной мгле стакана.

Светила встроив в календарь Аллаха -
Точнее маиянского стократы -
Он поднял мироздание из праха,
Но оттого бродил слегка поддатый.

Мечтой суфийской до пупа распорот
И жаждою познания томимый,
Он разорвал тугой на розе ворот
И увлажнил вином уста Любимой.

Просиживая парту с Горным Старцем
И Аламута признанным владыкой,
Он, если на духу теперь признаться, -
Лишь глину разбивал и горе мыкал.

Врачу не подобает исцеляться
От вечной жажды - видеть, что за краем:
Не в ней ли все мы, несвятые братцы,
До времени и вечности сгораем?

Поля Евклида испещрив стихами,
Ибн-Сину оросив похмельным соком,
Он в небо запустил свои созданья
И, знаете, - попал ведь ненароком.

18:54 

СЫНЫ РАН

Sin muedo





Резвый Морской Кабан волны режет клыком,

Прыгает, что дракон, в пене ущербных лун.

Ясень крутых бортов луком сгибается в шторм,

В плоть Синетелой Ран врезаны знаки рун.


Брюхо Кабан набил ярым Змея огнём,

Что Линдисфарн замкнул в стенах монастыря.

Белому ликом Христу стыдно плакать о нём:

Злато - краса могил, вод глубоких заря.


В Круге Земном наш Вепрь все узнал берега,

Нёс на своём горбу и корону, и меч;

С дрожью молился люд, видя шлемов рога,

Слыша берсерков вопль, силясь скарб уберечь.


Нами любви залог дан морским дочерям,

Чтобы, разбой чиня, мать раскинула сеть.

Духом с Ран мы одно; и - по крови бойцам -

Что нам царский чертог, что - солёная смерть!


Кратки объятья Ран, нас леденят, что мрак, -

Станет тем слаще мёд и пышнее постель.

Буйная Эгира дочь вступит с героем в брак,

Пустит стрелу наш дан в богом данную цель.


Синим зубом своим Харальд Вепря пронзил,

Вместе с веном и мы в хладный канули грот -

Честью взять, не купить Воздаяние Сил.

Пей, владетель, свой дым: час возмездья грядёт.


Землю взявши как лен - станешь бренной землёй,

Спряли норны судьбу: нам пленить океан.

Пеной призрачных лун, сеть влача за собой,

В честь Крепкотелой Ран прядает наш Кабан.

18:38 

Памяти Хуаны Инес де ла Крус

Sin muedo



Есть люди, кому суждено
Протечь раскалённою пылью
И кануть пустыне на дно,
Сложив измождённые крылья.

Иные сгорают дотла
Свечой из планет одиноких,
Сронив с воскового чела
Расплавленных капель потёки.

Немногие держат свой путь,
Как солнца огнистое знамя,
Никак не желая свернуть,
Спрямить. Но - сравняться с богами.

Призвание вбросить в футляр -
Что ножны содеять из плоти:
Для стяга достойнейший дар -
Шатром развернуться в полёте.

Измерить собой небосвод,
Блистая заточенной гранью,
И вмиг ожерельем из звёзд
Себя расточить в созиданье!

18:26 

Brat Prince and Михрютка

Sin muedo





Раннее утро, еще темень полная. Я несу мочу на анализ во флакончике, другие свою телесную жидкость - в естественной, натуральной посуде. То бишь в себе самом. Я особенный сотрудник, оттого мне и поблажки идут особые: свои анализы сдаю не по полной программе. Без наличия самого предъявителя. Господи, да желтую жидкость нацедить можно от любого мало-мальски здорового пациента, как-то я нахулиганил - кота вахтершиного подоил. Она его постоянно с собою таскает на дежурства. Просекли мигом, зато два часа чистой радости.
Кроме регулярных проверок - наработки на медкнижку, - мы еще и у населения кровь берем. И, натурально, у своих собственных страдников. Благо кабинеты смежные: с одной стороны полуклиника, с другой вошпиталь, как говорил мой денщик лет этак двести тому назад. То есть берут, разумеется, медсестры: колют пальчики, перевязывают локтевую вену резиновым жгутом, чтобы вспухло. Однако потом эта зараза вовсе не разливается по пробиркам, а прямым ходом идет ко мне через такой шланг с воронкой на одном конце и соской на другом. Я сижу за шторкой, изображаю из себя импортную машину для экспресс-анализа, на которую пожалели денег. И кормлюсь за компанию.
Жалоб на меня нет, ибо работник я отменный. Блюду себя, как любой дегустатор или парфюмер: не курю, не бухаю, не нюхаю. Как та экспресс-машина, по одной капле определяю весь букет хворей, в придачу еще отчет отстукиваю на этом... ноутбуке. С нечеловеческой скоростью.
Зимой хорошо, рассветает поздно. Летом и весной госпитальная лаборатория работает без меня, я отсыпаюсь в каморке медперсонала рядом с рентгеновским кабинетом. Идиоты, кто же отдыхает рядом с жестким излучением? Ответ: я. Это еще пристойно; по ночам меня выгоняют оттуда и устраивают прямо на том лежаке, куда смертных помещают не иначе как накрыв тяжелым фартуком из свинца. Понятно, вместе с неразлучным моим ноутбуком и порядочно остывшими пробирками дневного урожая, потому что работа есть работа, отчет хоть помри, а выдай на-гора.
А платят чистым, незамутненным покоем и какой ни то едишкой. Ну и одежка тоже чистая, рубаха, порты, халат, тапки, хирургические бахилы, все дела.

Ненавижу.
читать дальше

18:17 

Люций и Эребус

Sin muedo



Эреб избрал бы их для траурной упряжки,
Когда бы мог смирить их непокорный нрав.


Шарль Бодлер. Кошки. Пер. И. Лихачева (изменено)

Все знают, что Атлантида затонула.
Никто не ведает, в каких морях.
Немногие догадываются, что затонула она не вся.
И лишь один может точно сказать, где она располагалась ранее и как называют теперь тот клочок твердой земли, что от нее остался.
Имя его - Люций.
Имя клочка земли - остров Лапута.
Потому что так назвал ее он сам, когда его как бы ненароком заточили в королевской усыпальнице, открытой всем ледяным ветрам и всей ничем не умягченной ярости солнца. Назвал куда раньше, чем это слово во сне пришло на ум некоему ирландцу по имени Джонатан Свифт.
Итак.
Вулкан Эребус - самый южный действующий вулкан на Земле. Высота его 3794 м. Он расположен в Антарктиде, на острове Росса, где имеется ещё три условно потухших вулкана. Однако эта условность вовсе не касается Эребуса.
Когда в 1841 году Эребус был открыт полярным исследователем сэром Джеймсом Кларком Россом, давшим свое имя его ледяному подножию, все вулканологи того раннего времени были удивлены наличием живого воплощения ада на земле в таких необыкновенно холодных местах. Они забыли, по всей видимости, что по некоторым земным представлениям ад четко ассоциируется именно со льдом. Чем далеко ходить, прочтите хотя бы у Данте в его "Божественной Комедии" описание девятого круга - самого низкого места в преисподней, где мучаются, вмерзшие в ледяной массив, предатели, где находится резиденция самого Сатаны и наиглавнейшего предателя христианского мира - Иуды, который навечно застрял в одной из трех непрестанно жующих сатанинских пастей.
Что до более традиционного, пламенного воплощения адского жерла, то оно здесь соседствовало с царством льда так явно, что первооткрыватели, не сговариваясь, назвали его в честь Эреба, древнейшего из греческих богов, родившегося из Хаоса и слывшего владыкой античного ада. Именно - вулканом Эребусом.
Существует, однако, более примитивная версия: вулкан был назван так просто в честь одного из тех кораблей, на которых старинные полярники пустились в свой рискованный путь. Удивительно, с какой стати было давать судну такое имя - разве что это был один из первенцев пароходного кораблестроения, и в самом деле напоминавших людям дымную и чадную Пасть Адову.
В дальнейшем вулкан доказал людям, что вполне достоин своего грозного прозвания. Располагаясь на пересечении разломов земной коры, он по этой причине является одним из активнейших вулканов планеты, уступая в том разве что Везувию. Из разломов периодически происходят мощные выбросы глубинных газов, в том числе водорода и метана, которые, достигая стратосферы, разрушают озон. Минимальная толщина озонового слоя, а, значит, и самая беспощадная на земном шаре солнечная радиация наблюдаются именно над самим Эребусом.
В кратере Эребуса имеется уникальное лавовое озеро, сравнительно небольшое по размерам, но проявляющее редкую активность. Именно это до сих пор не позволяло ни альпинистам, ни вулканологам, вплоть до великого Гаруна Тазиева, даже подступиться к озерной поверхности.
Прямо над тяжело кипящим озером, что то и дело посылает вверх каменные бомбы и раскаленные газовые сполохи из окружающих его фумарол, на вершине как бы упругой фонтанной струи неподвижно висит Лапута.
То, что никто из живущих ее не видит, - либо колдовство, либо судьба.
читать дальше

20:39 

Одно из моих любимых изречений

Sin muedo



Самый дешевый вид гордости - гордость национальная. Ибо кто ею одержим, обнаруживает этим отсутствие в себе каких-либо индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться, так как иначе ему незачем было бы хвататься за то, что у него общее с миллионами. У кого есть выдающиеся личные достоинства, тот, напротив, всего яснее видит недостатки своей собственной нации, так как они постоянно у него на глазах. А всякий жалкий бедняга, у которого нет за душой ничего, чем он мог бы гордиться, хватается за последнее средство - гордиться той нацией, к какой именно он принадлежит: это дает ему опору, и вот он с благодарностью готов кулаком и пятой защищать все присущие этой нации недостатки и глупости".


Артур Шопенгауэр. Мир как воля и представление

13:54 

БЕСПРИЮТНОЕ

Sin muedo







Деревья ветки свивают в гнёзда

И пахнет воздух очажным дымом:

В такое время легко и просто

Любить - но также не быть любимым.



В такое время ещё не поздно

Без вести слиться с людским потоком -

Когда под ветром мигают звёзды,

Фонарь косится багровым оком



И рвутся сети, ржавеют ковы,

И вихорь свищет в бродяжью дудку,

И сердце в клочьях уже готово

Сквозь рёбра вторить его погудке.



То пляска крови, что рвёт препоны

И в небо плещет неукротимо!

Там у Вселенной свои законы:

Любить - и вечно пребыть Любимой.

13:14 

Отель на двоих

Sin muedo




"Чёрное, белое и серое составляют не только нулевую степень

красочности, но также и парадигму социального достоинства,

вытесненности желаний и морального "стэндинга".


Жан Бодрийяр


Каждые четыре года, 28 февраля, в захолустной гостинице на Альпах, Балканах, в Виннипеге, Грузии или Даларне - неважно где, во всяком случае, в месте, далёком от развитой цивилизации, - начинается суета. Немногочисленных постояльцев осведомляют о том, что на короткое время отель закроется: санитарные цели, большой кутёж русских ВИП-персон, грандиозный семейный праздник для местных жителей. Их квартиры вы сможете временно занять; а насчёт своего имущества не беспокойтесь, запрём в номерах. Прислуга, которая решила остаться для аврала, заранее предупреждена, что это последний день её работы, однако вознаграждение от неизвестных лиц будет архищедрым. Возможно, до конца своих дней сможете существовать на проценты, говорят каждому и каждой. Это выглядит неправдоподобным, однако не мешает пылесосить потёртые бухарские ковры с черно-красно-белым рисунком и бархатную обивку, натирать паркет старомодной мастикой с чётким запахом скипидара, антикварную же мебель, слегка поеденную червём, который помнит эпоху Первого Консула, - вполне современным полиролем. А также менять фильтры на всех кранах и протягивать поперёк всех унитазов полоску мелованной бумаги с надписью "стерилизовано". Затем распахиваются двери в номер, который стоял без дела ровно тысячу четыреста пятьдесят девять дней, и столпотворение коридорных, лакеев и горничных переносится туда. (Хозяин теперешнего хозяина настоял на некоей архаичности должностных названий и обязанностей - создаёт необходимую атмосферу.) Номер выдержан, как старое бордоское вино: даже цвета те же. Здесь возвышается слоноподобная кровать с водружённым на витые дубовые столбики парчовым пологом, такие же златотканые гардины погружают комнату в сумрак, от ночной вазы китайского фарфора ещё пахнет фиалками, а напольные сосуды того же "розового" семейства замерли в ожидании цветов: лилий, таких белых, что они кажутся вырезанными из бумаги, и подобных кровавым венозным сгусткам роз на длинных стеблях. Кресла распяливают на все четыре стороны завершающиеся львиными когтями лапы и разевают резные рты горгон медуз, вырезанных на обводе спинки; круглый стол, который они обступают, сотворён из прочного, как железо, морёного дуба. Здесь почти нет ни пыли - ибо некому её производить в отсутствие людей - ни паутины, что вообще-то удивительно. Говорят, пауки не жалуют этих апартаментов и ткут свои гобелены в ином месте - возможно, по причине того, что здесь уже имеется своя тканая картина. Это единственная вещь в номере, коей не касаются ретивые руки уборщиков и куда не простираются их взгляды: поверх тяжёлого полотнища три на два, прикреплённого рядом с дверью, висит лиловая плюшевая занавеска с трогательными помпончиками.
Под самый конец содержатель отеля выдворяет всех из королевского номера и из гостиницы и окидывает общий интерьер прощальным взглядом: деньги в белых конвертах (никаких дебетно-кредитных карт) уже вручены, комнаты всевозможного назначения обысканы и заперты, теперь остаётся дождаться гостей - и тотчас разминуться с ними, ибо чужих глаз во время свидания им не нужно.
И следит из окошка в прачечной за тем, как процессия удаляется вниз по заснеженной горной тропе, вверх по которой не может подняться ни одна карета, ни один автомобиль... разве что горный велосипедист или всадник на хорошо обученной лошади.
Тем не менее ровно в полночь, на стыке двух дней - обычного февральского и того, что случается раз в четыре года, - в дверь, заложенную массивной щеколдой, стучат. Три мерных, как колокольный звон, удара заставляют добровольного сторожа вмиг откинуть щеколду и впустить гостей. Не поднимая глаз, человек проскальзывает мимо, бормочет: "Счастливо провести ночь" - и исчезает во мраке. Или, по выбору, в буре со снегом.
Удивительное дело, но на плечах и в волосах пришельцев - ни снежинки, да и одеты они явно не по сезону. Мужчина, который только что галантно пропустил свою спутницу вперёд, причёсывает светлые, коротко стриженные локоны так гладко, будто они смазаны вежеталем или смесью, только что нанесенной на все деревянные части мебели. Наряд его слегка меняется год от года; однако фрак или сюртук сидят поверх брюк или панталон безукоризненно, в башмаки или полусапожки можно смотреться не хуже, чем в огромное зеркало, в настоящий момент занавешенное кисеёй. Плащ-крылатка с роскошным светлым подбоем осеняет великолепие костюма: он расстёгнут и позволяет рассмотреть тонкий белый галстух, что в несколько слоёв обмотан вокруг шеи и обоими концами стекает на безупречно накрахмаленную рубашку. Странно лишь, что под шейным платком она чёрная, как и практически весь костюм помимо отделки. Будто владелец всего этого - священнослужитель некоей экзотической христианской религии.
читать дальше

12:03 

Полынная Звезда (окончание)

Sin muedo




Эуген трясёт меня за плечо:
- Моргаут, очнись! Я преодолел все страхи. И перед сталью, и перед плотью, и перед собственной неумелостью. Моя часть обряда совершена и, право, хуже всего пришлось мне самому.
- Он что, поранился? - говорю я Мансуру.
- Самую малость. Надрезая препону, старался защитить остальное и всю беду принял на себя.
- К воронам! Зачем это вообще понадобилось? И прошу тебя, Мансур, не говори, что этот "спуск на воду" должен быть именно таким.
- Нет. Однако вспомни, через что мы все прошли, чтобы прийти сюда.
Кроме старших женщин, умерших вполне естественным образом. Или нет? Возможно, предаваться тоске по несбывшемуся - всего лишь долгий и изощренный способ казни. Или самоубийства.
А что должен теперь сделать я?
- Идите туда, высокий господин, - сказала Маннами. - Дорога проторена. Не заставляйте мою дочку ждать слишком долго.
Я тоже разулся. Как делают иудеи перед входом в храм.
читать дальше

11:57 

Полынная Звезда (продолжение 2)

Sin muedo





Беззаконие творилось в природе. Знак беззакония, что уже заполонило жизнь обоих моих мужчин, юного и зрелого, лёг на весь наш мирок.

Но там ли он - об этом знать я буду,
Когда низвергнут будет он оттуда,


- цитировала, не слишком точно, наша Ромэйн строки поэта по имени Шекспир и с ехидцей посмеивалась:
- Что делать! Эуген решил, что мужу лучше полагаться на другого мужа, чем подвергнуться насилию женщин.
Ибо в одну грозовую ночь, полную тихих зарниц, рухнула под тяжестью цветущих лоз часть внутренней ограды, низвергнут был замок дракона, и тамариск сплошь одел руины, а заточённый внутри рисованный лик исчез, как нам сказали, без следа.
- Он был мороком в пустыне, этот каменный оборотень, - сказал Мансур о величественном и устрашающем строении. - Вот и развеялся.
- Портрет Дориана Грея совпал с оригиналом, - непонятно для меня посмеялась наша учёная дама.
Один шёлковый шатёр остался среди древесных стволов: расправил крылья цвета солнца и слегка трепетал на легком ветру, будто желая улететь - но не улетал, лишь приоткрывал исподволь низкое ложе, крытое ковром с бело-чёрными медальонами дня и ночи. И, быть может, в этом трепете, в свободном парении было знамение для всех нас.
Ибо Эуген, согласно прежним своим признаниям, не прочертивший ни штриха на бумаге, рисовал прозрачными красками, неведомо откуда взявшимися, на больших листах, которые прикреплял к тонкой отполированной доске. Изящный девичий профиль, распущенные волосы порождают вихрь творения: из них сыплются цветы, в них запутались певчие птицы и бабочки - и все это рассыпается на вечернем небосклоне блистательным круговоротом звёзд. Крылатое создание, поникшие перья как бы тают, обращаясь в слезы. Снова девичьи и юношеские лики в окружении цветов и волн, и снова... и снова... Мне казалось, что это усилия не одного Мансура, но более того - его возлюбленного пересоздать былой мир, поколебленный в своей основе. Уж Мансур-то в своем бытии не сомневался и не отчаивался.
Так вот, не успели мы примириться с тем, что руки Эугена соединились с руками Мансура, став единым орудием и оружием обоих, как в одно из утр наступила новая перемена.
читать дальше

11:46 

Полынная Звезда (продолжение 1)

Sin muedo





На сей раз мы были приглашены на обед к Валентине оба - женское любопытство одолевает все преграды не мытьём, так хоть катаньем. Катают грязное белье, между прочим, по стиральной доске, идущей волнами, таким широким валиком с нарезкой под названием "рубель". Очень вдохновляющая картина: мне всё вспоминалась лежачая дыба с одной из книжных иллюстраций.
За едой разговаривать не принято - особенно когда она плотная и сытная. Пироги с ягодой тяжело ложатся на желудок и совесть, зубы вязнут в клейкой начинке, а чтобы делать хорошую мину при игре, нужно изрядное присутствие духа.
Однако Валентина без ее стряпни была нужна мне самому, вот я и терпел. И дождался.
Стоило Эугену отлучиться на двор, как она сказала:
- Знаю я, о чем вы с ним толковали. Ветер донёс. Что ж это за обычаи такие неслыханные? У них вроде как Европа, позднефеодальный строй. На моём факультете преподавание истории было неплохо поставлено.
- Языческие древности вы тоже изучали? Легенды и стихи арфистов?
- С какой стати, Моргаут? Этот денди на первобытного человека не похож. И на Древний Египет с Вавилоном тоже.
- Денди?
- Чистюля и щеголь. Вообще не средние века, а новейшее время. Хотя на мальчике не сюртук, не редингот и не фрак, если вглядеться.
Ворох ярлыков, лишь наполовину мне понятных.
- Знаешь, Мор, имеется в виду совсем другая литература. О том, чего не было. Мы звали её фантастикой, и она была в жутком загоне. Но только у нас в стране: Азимов, Саймак, Хайнлайн, Андре Нортон. Хотя нет, не эти авторы, даже совсем не они. Скорее Урсула...
- Спасибо, Валентина, - ответил я, - вы мне очень помогли. Куда больше, чем думаете.
читать дальше

11:40 

Полынная Звезда

Sin muedo




Мой персональный ад возникал в каждом сне и постепенно расползался, точно капли дождя на окне деревенской усадьбы, пока, в конце концов, не заслонил собой весь мир.
Усадьба сгорела дотла, когда меня из неё выкуривали, чтобы потом вздеть на кинжал, но теперь невредимо стоит под низким сумеречным куполом сплошных желтоватых облаков. Это крепкий дом старинной постройки, где мохнатый северный мох торчит из щелей между брёвен, гонтовая крыша оделась лишайником, а вместо дорогих стёкол вставлены полупрозрачные роговые пластинки.
Дом окружён небольшим ухоженным садом. Яблони роняют наземь бледно-розовый снег лепестков - истинного снега здесь не видывали отродясь. Вишневые деревья сгибают ветви, подобно плакучим ивам, поднося к самому лицу свои дары - любой плод еле можно охватить ладонью. Абрикосы размером в небольшую дыню источают медовый аромат, который собирают кроткие пчелы и несут в плетённые из краснотала круглые ульи, где он превращается в вино. Этим вином хорошо по вечерам запивать сдобные лепёшки из кореньев сладкого батата, смолотых на ручной мельничке с бронзовыми жерновами и смешанных с молоком певчих птиц. Холёные цветы тянутся по тучным грядам непрерывным ожерельем - для каждого дня свои краски, ночи же здесь белые. Есть и родник, запертый в дубовую бочку: вода в нём ещё слаще вина. В ручном дубовом лесу, что подступает к сухой кладке ограды, невозможно заблудиться: все стволы испещрены тонкой паутиной мет и порезов, все тропы изведаны, а не найдешь ни одной - ступай вниз по течению. Здешний ручей сплетает хрустальные пряди над ложем из самоцветных окатышей и неизменно возвращает путника под родимый кров.
Внутри этого крова таятся комнаты с низким потолком; арочные проёмы закрыты толстыми бычьими кожами, оконца со свинцовым переплетом еле цедят сквозь себя свет и не пропускают ночной прохлады, печь дарит моему одинокому ложу, ложу без чужой королевы на нём, смиренное тепло. Пышные медвежьи шкуры укрывают его, надежно укутывая мой стыд и мою похоть с ног до головы.
Я почти счастлив. Я был бы счастлив вполне, если бы не одна совершенно непостижимая вещь.
Посреди ясного дня моим глазам предстаёт величественная феерия. Облака разверзаются под напором яростной сини. Поперёк неба, что рушится вниз пламенными радугами, утверждён прямой меч Экскалибур с ярко-зелёной звездой в перекрестье. В недосягаемой выси реют белоснежные с алым райские стяги, трубят серебряные фанфары, солнечные блики ложатся на золото рыцарских доспехов, торжеством звенит, скрещиваясь, боевая сталь.
И закосневшее сердце моё готово верным псом бежать у стремени короля, что погиб от моей измены.

читать дальше

11:30 

ВИТА-ВИТА

Sin muedo




Его жена, как все последние месяцы, спала на спине, едва покрывшись простынкой, и крутой холмик живота выделялся на фоне румяной зари, как маленькая Фудзияма. Нет, скорее маленький Эребус, потому что вокруг леденела Антарктика.
- Она шевелилась, - сонно пробормотала Виталька. - Дрейфовала внутри моей матки, словно крупная рыба. Знаешь, снова я беспокоилась, что мои вайсскины недостаточно её греют через стенку.
- Неконтролируемые страхи, - Виталис наклонился над постелью, пощекотал губами щёку, поцеловал глаз - тот недоумённо раскрылся. - Возникают в твоём мозгу именно оттого, что твоим малявкам приходится работать на два фронта: потерпи.
- Она такая большая и такая хорошая пловчиха, - ответила Вита. - Ну почему нельзя дать ей собственную защиту прямо сейчас? Вайсы, наверное, прямо пыхтят от старания во все свои микролёгкие.
- Нет у них лёгких, - муж выпрямился, чуть раздражённо поправляя скрученный в несколько витков шарф. - Даже вентилятора нет, как у древних стальных писюков. Они же просто живые клетки величиной с неорганическую молекулу и никакие не Карлсоны с виду.
_ Карлсоны? Ах, этот дурацкий пузан со встроенной вертушкой. Видела однажды старинный ролик о металгибридах.
Вита приподнялась - ткань соскользнула, обнаружив некие дополнительные рельефы. В их термокапсуле было в самом деле холодновато: за комфорт с переменным успехом боролись вайсскины того, кто во всём параде собирался на улицу, и той, которая оставалась под кровом, чтобы накинуть бархатный пеньюар, прочесть нашпигованный живыми картинками таблоид, выпить чашечку цикория с ячьим молоком, съесть фигобанан...ну, и съесть фигобанан.
- Вот соберёшься в свою консультацию - поинтересуйся у гинекологини, отчего твои вайсы не проникают через плодную мембрану. Это сначала: а потом можешь навесить ей на уши главный вопрос.
- Да я и так знаю, что она ответит. Чужие умные молекулки воспринимаются как инородное тело, а тратить силы на то, чтобы сговориться с лимфоцитами, считают не-ра-циональным. Если вводить в плод его законных скинов - мамочке того и гляди станет нехорошо от чужого нанобелка. Это моя малышка-то чужая?
Чуть заезженные слова протеста, тем не менее, звучали несерьёзно: тонули в радости, в лёгких опьяняющих пузырьках. Так бывало от шампанского, наркотика, запрещённого за полной ненадобностью лет сорок назад. И так стало с первого дня беременности, когда каждый внутренний вайс распространил вокруг себя лёгкое амфетаминовое облачко.
- Не грусти, теперь уже скоро всё кончится, - Виталис поцеловал супругу куда крепче прежнего и выскочил наружу, как был: в офисном комби и гибком контакт-процессоре. Невидимые глазу вайзинскины, то же вайсскины, то же вайсы или скины - разговорное сокращение для "многоумного наноскопического искусственного интеллекта", wisenanoskin - роем помчались в кровеносном потоке, выделяя в него и наружу тепло, как у буддийского монаха, который сушит мокрые полотнища своим телом. Тянущаяся шлейфом осыпь мелких льдинок сопровождала путь Вита до его "конторы".

читать дальше

18:13 

ЧЁРНАЯ НЕВЕСТА

Sin muedo









Прикольная церковь: гибрид средневекового замка со свадебным пирогом. Нет, правда. Высокий цоколь, круговая галерея с узкими бойницами, высоченный столп: то ли донжон, то ли барбакан. Лестница, ведущая ко входным вратам, крута и не имеет перил. Нижняя база в плане даёт крест, но не обыкновенный - больше всего он похож на цветок сирени или четырехлопастный клевер. А уж навершие башни! Натуральный венец, царский или свадебный. Из восьми лепестков по числу башенных граней, а сверху имперский крест на яблоке. Воспоминание о том, как на открытии здесь молился сам царь, а потом венчали его сына. Того самого, изменщика и удавленника.
Но мрачные мысли здесь не лезут в голову даже с мылом. Остаются на периферии сознания. Потому что - статуи и горельефы святых, щиты, гирлянды и цепи, амурчики под кодовым названием "путти" снаружи. Белая лепнина на голубом фоне, резные деревянные хоры и алтарная перегородка внутри. Поставленные дыбом фигуры в ярких хламидах строятся в боевую стену. Потемневшее масло недавно смыли с икон реставраторы, нежность прежних тонов и оттенков ушла в одно время с украденными государством окладами. Сусальное золото рам заменили на краску, ажурный мрамор на гипс... а так всё осталось как было.
Свет спускается из-под венчанной главы по ярусам, как по расходящимся книзу ступенькам, и широким снопом ложится мне под ноги.
Чтобы наткнуться на шелковистую, нежно-бархатную тьму.

читать дальше

17:43 

ФРЭНКИ И ЛЭМ

Sin muedo








Женщина в платье и ошейнике сомнамбулически гляделась в зеркальное стекло витрины, и он сразу понял, что из нее выйдет слишком лёгкая добыча. Шерстяной футляр до колен - без пятнадцати суток "маленькое черное платье" имени Коко Шанель; мягкие туфли без каблука, обшитый стеклярусом ридикюль, грубоватое колье - широкий ошейник из ненатурального жемчуга с плоской стекляшкой посередине. И некрасива. Каштановые волосы, распущенные по спине широким опахалом, и ненатурально большие тёмные глаза - тот утешительный приз, который выдают признанным дурнушкам на день рождения вместо даров фей. Возможно, отыщется тип, что западёт на приплюснутый носик и широкоскулую маску, что у бабы вместо лица, но он, Фрэнк, не из таковских.
Вот подвести тачанку под самый поребрик и небрежно окликнуть - это он может.
- Эй, детка, сколько берёшь за ночь?
А глазки у нее не так уж плохи: ишь как заполыхали во всё личико!
- Кому даром, мистер, а кому и вовсе не по карману.
Ничего себе отбрила. Игра становится интересной...

...экипаж "Хьюлетт-Паккард-1608", марка с большой претензией, их любят все здешние парвеню. Однако для знающих - весьма недурной мотор, выносливый и скоростной. С гончаками не сравнить и большой вес не поднимет, но в остальном достоин своего шофёра. Лаконичный крылатый силуэт, плоское лобовое стекло с металлическим средником, роскошные хромированные накладки на радиаторе и обводы круглых фар. Между передним и задним сиденьями - выдвижная перегородка. Они стали модны, когда в город хлынули потоки белых эмигрантов с одним умением: бойко крутить баранку. Бывших воинов отличал взрывчатый темперамент и способность чуть что хвататься за шпалер. По сей причине все безлошадные граждане вооружались кольтами, заточками и полной обоймой экзотических ругательств. Этот юнец - иного замеса. Холоден, нагл и преступно обаятелен. Арийская бестия.

Он открыл дверцу и стал ногой на тротуар.
- А я из каких, по-твоему? Из первых или из вторых? Как ты меня классифицируешь, красотка?
Поняла. Словцо заковыристое, типичная приманка для высоколобых.
- "Красивых девушек здесь нет! К себе одна дойти сумею".
- Старик Фауст сказал бы на это, что все девицы одинаковы, - им только уголок ларца покажи. Да откуда ты взяла, что мы вообще пойдем к тебе?
- Хочешь сказать, что заветная шкатулка с наследием предков у тебя в номере?
Мужчина улыбнулся, стараясь, чтобы получилось не совсем злорадно. Этим интелям только хорошую цитату подкинь, а дальше всё покатится как по маслу. Сливочному, высшего сорта.
- Желаешь полюбоваться? Открывай заднюю дверцу и садись.

читать дальше

16:20 

Я только учусь...

Sin muedo



Мне очень мало лет - по крайней мере по сравнению с Вселенной.
А учиться никогда не поздно - это трюизм.
С ошибками и на ошибках - другой трюизм Но мало ли чьи они, эти ошибки, будут. Тут главное, чтобы никому не было больно и обидно за напраслину - а если допустишь нечто по недосмотру, пусть голубой с золотом вагон увезёт это вдаль.
Чему учиться?
Первым делом - тому, как надо учиться.
Вторым делом - всему на свете.
Вот я здороваюсь. Открываю глаза...
Люди, как вас много и какие вы огромные!

16:13 

ПАМЯТНИК ЛИБЕРТИНУ

Sin muedo



Немного жаль, что для нового поколения русских слово "Париж" уже потеряло немалую долю своего очарования: занавес рухнул, флёр развеялся, Елисейские поля заезжены вдоль и поперёк, Эйфелева башня снится в эротических кошмарах не одному мсье де Мопассану, а половине СНГовского населения.
Но сам Его Величество Пари от этого нисколько не умаляется. И чем больше людей его видит, тем больше создается наших маленьких, одним нам принадлежащих Парижей: иные похожи на скелет зимнего дерева с распростертыми ветвями (Лувр, музей Орсэ, Нотр-Дам, пробежать галопом по всем достопримечательностям, не оглядываясь по сторонам), иные - на цветущий куст боярышника (поселиться в живописном квартале Маре на год, на два и без нужды не выходить за пределы), но чаще бывает так, что ты уносишь город с собой подобием пышной бутоньерки, воткнутой в петлицу.
Вот и у меня так вышло.
Приехал я в тот раз - не в первый и, даст Бог, не в последний, - на три дня. А поскольку пригласили меня в район Монмартра, неважно зачем, то решил до нанесения визита разделаться с остатками маминых пирожков. Не съесть, так покрошить голубям, что ли.
Я прошёл по улице Сант-Элетер и сел на скамейку перед каким-то памятником. Цвели каштаны, как было во веки веков, впереди венчала холм великолепно-эклектичная базилика Сакре-Кёр, громоздящаяся всеми своими куполами как грандиозный торт "тирамису", испеченный в честь погибших коммунаров. На остатки моей трапезы слетелись большие и малые птицы со всей округи, и за их гвалтом я не заметил, что на другой конец моей лавочки кто-то присел. Впрочем, стоило мне заметить пожилого мужчину в немного старомодном тренчкоуте чёрного цвета и чёрной же широкополой шляпе, как я понял, что в известном смысле он был здесь задолго до меня и всё это время наблюдал за суетой.
- А он тут неплохо устроился рядом с нами, шевалье Жан-Франсуа Лефевр, - произнёс старик, заговорщически мне кивая. - Лет шестьдесят тому назад он выглядел куда как величавей и трагичней сегодняшнего. Поистине святой, ну разумеется. Нахальный бронзовый воробей перед тяжкой мощью камня. Боши в тридцать девятом не удержались: сняли его с постамента и пустили в расплав. Представляю, с какой точностью палила эта пушка по союзникам - наверное, сплошные недолёты и перелёты. Теперь кавалер, можно сказать, родился ещё раз - посреди цветущих деревьев: пусть радуется обступающим ароматам и заодно учится христианскому смирению и покою. Строение, которое возносили к небу, словно готический храм или египетскую пирамиду, вряд ли бы ему в том много поспособствовало. Колосс на глин... над пропастью. Когда собор только начали возводить, внутри холма внезапно обнаружились пустоты и, по слухам, обширный водный бассейн, так что понадобилось немалое время и немалые усилия, чтобы все их заполнить. Его, разумеется, сии перипетии немало забавляли. Помпезность прямо пропорциональна набожности и обратно пропорциональна вере, мог бы сказать наш шевалье при жизни.
Тон у моего собеседника был хотя и слегка брюзгливый, но вполне добродушный, акцент странный, но не без приятности. Я обернулся назад, чтобы глянуть.
Надпись под ногами статуи гласила: "Шевалье де ла Барру, казнённому в возрасте 19 лет 1 июля 1766 года за то, что не снял шляпу при прохождении церковной процессии".
Жан-Франсуа Лефевр де ла Барр. Казнён за мнимое святотатство. Ну разумеется.
- Я знаю эту историю, монсьё ль-аббэ, - ответил я, невольно сбившись на прононс времён Евгения Онегина. - В общих чертах.
- И с подачи мсье де Вольтера, безусловно, - старец насмешливо кивнул. - Видите ли, что бы вы ни прочли об этом, - все было не совсем так.
Я промолчал.
- Быть может, вы позволили бы мне разъяснить свои слова? - продолжил он далее.
- Прошу прощения, должен идти, меня ждут... - пробормотал я поспешно. Не хватало ещё связаться с не вполне нормальным субъектом и в награду за уступчивость получить пару хрестоматийных баек.
- Это не займет много времени, - усмехнулся он. - Строго говоря, вообще не займет ничего и никого, кроме нас двоих. Уж поверьте, история будет занимательная.
Что делать? Я был заинтригован его настойчивостью. Поражён если не интересом, то неким родом душевного паралича. И стал слушать.
читать дальше

Странник по Временам

главная